Мысли об иконе. Array

Пражские годы сестры Иоанны (Юлии Рейтлингер)

О Юлии Николаевне Рейтлингер известно сегодня многое. О ее творчестве рассказывают нам материалы выставок, о жизненном пути — ее мемуары, а также воспоминания о ней. Подробно освещены молодость, проведенная в России, период зрелости, прожитый в эмиграции во Франции и последние годы в Ташкенте. Пражский и чехословацкий периоды хронологически значатся в ее биографии, но представлены совсем короткими комментариями. Сначала как остановка на пути во Францию, потом как более длительная остановка на пути домой. И это при том, что чешский православный кафедральный собор в Праге — храм святых Кирилла и Мефодия украшает большая заалтарная пятичастная композиция работы Юлии Рейтлингер. Стоит также сказать, что общее время ее пребывания в Чехословакии составляет 13 лет; этот период, а точнее два периода, длительностью 3 и 10 лет каждый, требует особенного внимания, поскольку оба они являются переломными моментами в ее жизни. Первый повлек за собой обретение себя и творческий расцвет, второй — стагнацию и перерыв в искусстве.
Данная статья посвящена началу двадцатых годов, времени, когда пражские улицы наводнили толпы русских студентов. Молодая и кипящая жизнь в столице Чехословакии была полна веры в будущее, в Россию. Настоящее переживалось, как факт случайный, короткий, как остановка в пути, которую необходимо использовать с толком. Например, для получения диплома Юлия Рейтлингер тоже приехала в Прагу с целью поступить
в университет. Документы из пражских, а также московских архивов позволяют нам уточнить, где, когда и у кого она училась; благодаря им мы можем почувствовать и понять духовные поиски Юлии, приведшие к творческой иконе. Богатым источником информации является «Пражский дневник» отца Сергия Булгакова. Бережные его записи, вносимые каждый день, важны тем, что подробностями и образностью помогают нам увидеть в отрезке времени, исчисляемом годами, отдельные дни.
Учеба
Юлия и ее младшая сестра Екатерина оказались в Польше в октябре 1921 года. Жизнь в России после 1917 года для них, как и для многих других, складывалась трагически. Бежав из Петербурга на юг, в Крым, они потеряли двух старших сестер Марию и Лидию, не перенесла тифа и скончалась в Симферополе в 1920 году их мать. Мать, болея и предчувствуя близкий конец, завещала сестрам уехать и разыскать отца, Николая Рейтлингера, находившегося где-то в Польше. Движимые этой целью, Юлия и Екатерина пересекли границу и довольно быстро нашли его. Втроем они представляли собой осколок когда-то большой семьи. Несмотря на помощь отца, сестрам в незнакомой Европе все предстояло начинать с нуля: искать возможность учиться, искать работу, строить будущее.
В Польше Юлия и Екатерина учиться не могли, так как у них не было на это средств. Однако близлежащая Чехословакия предоставляла возможности как бесплатной учебы, так и получения стипендии. На короткое время Прага стала их мечтой, с ней были связаны все надежды и планы. Горячее стремление Юлии и Кати завершилось удачей. В чехословацкой столице им покровительствовала семья П.Б. Струве. Юлия вначале даже жила у них, помогая по хозяйству. Потом, когда они с Катей снимали комнату, Юлия часто захаживала в гости, посещала с их сыновьями, Аркадием и Константином, выставки и галереи. Теплые и откровенные письма Юлии Нине Александровне Струве характеризуют дружеские взаимоотношения, так ценимые сестрами.
Обратимся к документам Комитета по обеспечению образования русских студентов, хранящихся в Центральном государственном архиве Чешской республики, которые помогают уточнить биографические подробности. Из анкеты, заполненной Юлией Николаевной в июле 1922, мы узнаем, что Юлия приехала в Чехословакию в июне. О себе она сообщает, что после окончания с золотой медалью в 1916 году частной женской гимназии кн. А. Оболенской в Петербурге и занятий в школе Общества поощряли художников до весны 1917 года, она с 1919 года продолжала обучение на историко-филологическом факультете Крымского университета в Симферополе. В связи с закрытием большевиками университета, Юлия была вынуждена давать частные уроки. И в Польше и, на первых порах, в Праге сестры жили на средства отца Н. Рейтлингера, жившего в Варшаве и служившего в школе при Американской миссии методистов. Во время своего пребывания в польской столице Юлия тоже давала частные уроки, работала в рисовальной студии, занималась самостоятельно историей искусства. В анкете она перечисляет иностранные языки, которыми владеет: французский, немецкий, английский, немного польский.
Юлия и Екатерина покидали Россию в спешке, аттестат Юлии, так же как и ее студенческий билет, потерялись. Заявление о приеме в университет Юлия подала 2 июля 1922 года, в нем она сообщала, что ее документы пропали, и что сведения о ее образовании могут засвидетельствовать профессора П.Б. Струве, А.Л. Беем, В.Л. Коссинский и П.И. Новгородцев, знавшие ее лично. «Удостоверение», написанное профессором Коссинским от руки на фирменном ИМКА, гласит «Юлия Николаевна Рейтлингер действительно окончила восемь классов гимназии с золотой медалью в Петербурге в 1916 году. Документы об окончании гимназии утеряны при переходе Советско-Польской границы в 1921 году. Обучалась в гимназии кн. Оболенской. Проф. Коссинский. 14.7.1922 г.».
Заявление было рассмотрено комиссией Комитета 2 сентября 1922 года. Результатом явилось требование пройти вступительный экзамен. Данное решение можно назвать стандартным, оно требовалось от эмигрантов, не имевших при себе документов об образовании. Юлия без труда справилась с задачей, экзаменационная комиссия, созданная из русских профессоров, рекомендовала ей продолжить учебу на первом курсе университета. При этом она должна была, в как можно более короткие сроки, сдать экзамен по латыни — предмету, отсутствующему в ее аттестате. 11 октября 1923 года Юлия сдала латинский язык. «Подтверждаем, что вольнослушательница философского факультета Юлия Рейтлингер сдала экзамен по латинскому языку комиссии русских профессоров. Согласно решению вышеназванного отделения, нет препятствий, мешающих ее зачислению в слушатели философского факультета». Таким образом, 1922-1923 учебный год Юлия числилась вольнослушателем, а 1923-24 и 1924-25 годы она уже была студенткой историко-филологического отделения философского факультета Карлова университета. И в Чехословакии Юлия жила на средства отца, все еще работавшего в Польше. Однако вскоре положение изменилось. 25 августа 1922 года она подала заявление с просьбой о начислении ей стипендии в связи с тем, что школа при Американской миссии методистов закрылась, и ее отец потерял место.
Каталог студентов университета, объемная книга, куда записывались имена всех учившихся, располагает сведениями о тех курсах лекций, которые Юлия слушала. К ним относятся: «Предмет и проблема философии» проф. Ф. Дртины, «История средневекового искусства» проф. Н.П. Кондакова, «Русская литература» проф. Е.А. Ляцкого, «История русского языка и славянская филология» проф. В.А. Францева, «Всеобщая История искусства» и «Историзм в искусстве до конца 18 столетия» проф. В. Бирнбаума, «Искусство 17 и 18 веков» и «Рембрандт» проф. К. Хитилла, «Античные терракоты» проф. Г. Высокого и т. д.
Одним из самых посещаемых был Семинарий Н.П. Кондакова, читавшего с 1922 года в университете цикл лекций о «роли Восточной Европы, германо-славянских и кочевых народностей в истории образования общеевропейской культуры». Юлия имела возможность посещать эти занятия, программа которых представляла исключительный интерес, т. к. синтезировала в себе «60-летние знания в области истории искусства и археологии».
Юлия училась в университете, работала в библиотеке, посещала собрания студенческого Православного кружка. Ее интересовала творческая жизнь Праги, она знакомилась с художественной средой, следила за всевозможными выставками. Пражским периодом, от его начала и до конца, движет нарастающий интерес к живописи. Она занималась рисунком, писала, но для серьезных профессиональных занятий ей необходима была мастерская. Правильный северный свет, простор, мольберт — в мастерской можно было ставить себе учебные задачи и пытаться их выполнять. «Мечтаю ужасно о школе или мастерской, потому что без этого трудно себя оградить. Мы обе встаем рано и под пение птиц в открытое окно на освещенную солнцем черепичную крышу низкого дома работаем», — писала Юлия 30 марта 1923 года. Она рисовала дома, в библиотеке знакомилась с историей иконописи и трудами по иконографии, пробовала писать иконы. Тесно общаясь с Мариной Цветаевой, Юлия Рейт-лингер неоднократно создавала портреты поэтессы и ее дочери Али. В марте 1923 года она встречалась с Борисом Федоровичем Ромбергом, художником-иконописцем, расписывавшем в Подкарпатской Руси православные церкви. Организовать линией поле неровной, шероховатой стены собора, осветить его цветом и заставить немую плоскость заговорить — уже тогда монументальная живопись влекла Юлию. Возможно, что она договорилась с опытным мастером о помощи
в росписях. Позднее Юлия ездила по городам и весям Подкарпатской провинции, видела построенные и декорированные храмы, делала наброски с них.
Прибытие в Прагу отца Сергия Булгакова 11 мая 1923 года было началом важного этапа. Их знакомство в Олеизе, в Крыму, вылилось в переписку. «Ваша мысль, еле сказанная, но ранее почувствованная, о монастыре, меня не удивила, но это или рано, или совсем не то. Бесспорно, для меня Вы принадлежите Богу, и никто не может посягнуть на Вас, кольцо ревности божественной Вас окружает, но внешняя форма Вашего иночества еще творчески не найдена, и Вы не можете взять их извне как только формы, да это и не Ваши формы. Учитесь, проходите свой творческий путь, в нем творите себя, конечно, держась за ризу Христову, <...> Мне верится, что я еще встречу Вас в жизни, в важном и решительном», — писал отец Сергий Юлии осенью 1922 года. Посланное из Симферополя письмо долго искало своего адресата. С приездом отца Сергия в жизни Юлии появились новые обязанности. Она к тому моменту уже освоилась в столице Чехословакии, хорошо ориентировалась в городе, многих знала, учила чешский язык. Она начала помогать ему с устройством в Праге, сначала показавшейся ему неприветливой и унылой. В 1923 году у нее было 15 учебных часов в неделю. Времени не хватало, но ради бесед с отцом Сергием она была готова пересмотреть расписание, поменять что-то, а что-то просто вычеркнуть из своего графика. 24 сентября 1923 года она писала: «Занимаюсь рисованием минимально 4 часа в день, лекции, и чешский язык, и прочее. <...> Болит сердце и болит еще в другом смысле, потому что все время приходится отказываться от общения с людьми ради работы и здоровья». В это время она уже активно писала иконы и дарила их своим друзьям. Отец Сергий вспоминал: «Юля подарила мне дивный образ Софии, Премудрости Божией. Дивная девушка и дивный образ! <...> Как меня радует Юлина икона св. Софии: светит и горит!»
Весной 1923 года Юлия, наконец, нашла возможность посещать мастерскую. «Кондаков по-прежнему чудесно читает. Много лекций я сильно сократила, т. к. хожу в мастерскую к художнику и рисую», — с радостью сообщила она. К сожалению, имя мастера она оставила в тайне. Считаем возможным предположить, что им был известный чешский художник, график, скульптор, профессор Академии художеств Якуб Обровский. Именно у него она начала учиться с 1 семестра 1924 года. 1 ноября того же года, отдав предпочтение искусству, Юлия оставила университет. Она проучилась в нем 5 семестров, успешно сдав в общей сложности 9 экзаменов. Но тяга к творчеству оказалась сильнее. В Академии художеств на одном курсе с ней учился Кирилл Катков, будущий иконописец, слушавший вместе с Юлией лекции Кондакова. Немного позднее, в 1925 году, К. Катков создал для церкви Успения Пресвятой Богородицы на Олыыанах в Праге более 60-ти икон для иконостаса. В 1929 году, бросив учебу, он, при содействии И.Я. Билибина, переехал во Францию. К. Катков посвятил Юлию во время совместной учебы «во все секреты» иконописного ремесла.
Юлия Рейтлингер посещала Академию художеств на протяжении короткого периода, первый семестр она закончила с оценкой «хорошо». Ее жизненные планы к концу 1924 года изменились. Она последовала за отцом Сергием в Париж. Принятию такого кардинального решения способствовал ряд причин и событий. Одно из них произошло осенью 1923 года.
Пршеров
С 1 по 8 октября 1923 года в Пршерове, недалеко от Праги, состоялась первая конференция русских студенческих христианских кружков Европы — акция, имевшая очень важное значение для всего религиозного движения, захватившего молодежь, покинувшую родной очаг. Данная статья не ставит целью охватить духовную жизнь Праги, рассказать о работе кружков, групп, обществ и отдельных людей в них. Наша задача — попытаться осветить «Пршеров» только с точки зрения его влияния на Юлию Рейтлингер.
Юлия писала о кружках: «Дело это так мне рисуется. С давнишних пор существовала всемирная студенческая федерация христианских кружков, которые у нас в России устраивались этим самым бароном Николаи. Теперь в эмиграции образовалось несколько таких кружков, которые поддерживала Y.M.C.A. Устройство конференций входило всегда в их работу и имело целью обсуждение "методов работы" как они называют и взаимное сближение членов. Теперь за последний год наряду с этими кружками появились в некоторых местах (как, например, в Белграде) совершенно независимо от них, в некоторых (в Софии) при поддержке (материальной) американцев — православные кружки. Вас.<илий> Вас.<ильевич> Зеньковский, принимавший участие в белградском кружке, вытащил их первый раз на такую конференцию. Эта конференция обнаружила большую тягу студенчества к православной церкви и еще больше убедила Вас.<илия> Вас.<ильеви-ча> и других, не имеющих отношения к этой "федерации", в нужности принятия участия в их конференциях с целью нахождения тем, близких по духу людей. Вас.<илию> Вас.<ильевичу> стоило немалого труда уговорить белградцев не отворачиваться от общения с ними и после долгих споров части кружка с другой частью — решили ездить.
Теперь о нас — мы тоже сами по себе, но они нас знают и приглашают. И мы решили ехать. Вот вкратце и вся история». Юлия была членом студенческого Православного кружка, сложившегося вокруг отца Сергия.
«Духовный мир студенчества» дал подробный отчет работы конференции в Пршерове, определил ее задачи и значение: «Целью было объединить русские студенческие кружки и организации и обсудить вопрос о путях и формах религиозной деятельности среди русской молодежи». Описание условий, в которых проходила конференция, дает довольно богатое впечатле-
ние о ней: «Благодаря помощи Y.W.K.A., конференция имела целый дом в своем распоряжении. Огромный зал со старинной, стильной резной отделкой, с сетчатыми окнами, нишами и камином, служил залом для собраний. Здесь же был сооружен временный храм богослужений. В многочисленных прилегающих комнатах верхнего и среднего этажей разместились делегаты. В первый же день создалось стройное общежитие, и это восьмидневное пребывание в старинном красивом замке с нашим храмом, с ежедневными службами Богу, с тишиной и миром сельской природы, с горячими живыми речами собраний, с прогулками в простеньком, но милом саду, окружающем замок, останется для всех участников конференции светлым, сияющим островом в океане ненависти, злобы, горя и катастроф, в которые погружается мир». Сохранились фотографии участников съезда, среди остальных романтическая Екатерина, с вьющимися локонами; в темном платье и черной шапочке — аскетическая Юлия. Не углубляясь в ход конференции и в расписание ее докладов, обратимся к сообщению о выступлении отца Сергия. Он сам тоже посвятил этому событию, оказавшему на всех такое магическое действие, несколько строк в своем дневнике: «<...> пришлось говорить реферат. Я не знал, что и как я скажу, но вышло у меня как когда-то в Киеве и в Москве на съезде. Правда, я вылил свою душу, выразил все переживаемое и всю значительность момента и происходящего. Но речь вызвала восторг, <...]»}. «Духовный мир студенчества» писал: «О. Сергий стал нашим общим духовным отцом. В субботу за всенощной он призвал нас всех к покаянию. Была общая исповедь. К святому аналою подходили и те, кто много лет не переживал радости раскаяния и чувства свободы от бремени грехов и преступлений. Наутро мы все участвовали в Божественной Литургии, приобщились Св. Христовых Тайн. Это было воскресение. Это был день великой нашей радости, веры и любви. Православные и неправославные все горячо молились вместе. Наши души освети-
лись светом яркого солнца, хотелось петь и приветствовать друг друга лучшим приветствием». Участники разъезжались со съезда окрыленными, счастливыми. Такими же вернулись в Прагу и Юлия, Катя и Ася (Александра) Оболенская. Юлия много позднее, спустя 54 года, вспоминала: «Помню только, как мы после всего — реального посещения нас Св. Духом, — вернувшись в Прагу, свалились в сон, в каком-то бессилии перенести пережитое, сравнивая себя с апостолами, попадавшими оглушенными видением Преображения...» Она хранила в себе все эти годы, более полувека, ощущение неземного Света, сошедшего к ним, но не могла и не считала нужным описывать его подробнее. Мать Бландина, тогда еще Ася Оболенская, оставила уникальное свидетельство. 9 октября 1923 года, на следующий день после приезда в Прагу, она написала: «Комната Ю. и К. Спали мы среди дня. Я проснулась и поняла, что печать на нас наложена, огненная, жгучая, сладостная, потому что в эти дни было то, что должно было быть именно в эти дни, именно в этом замке, который стоял и может быть построен был для того, чтобы старым и пустым принять в себя сноп небесных лучей. Именно в этом замке, именно в этой точке карты земной было то, что еще никогда не было в жизни нашей, не только нашей, может быть и веков. Да, никогда не было. И к этому мы усталые, мы немощные, мы больные невыразимостью, окаменевшие нечувствием, мы нищие и затерянные через года и года всегда будем припадать, как к живому источнику». Юлия, Катя и Ася Оболенская пережили сильнейший духовный экстаз; ощутив его, они берегли в себе воспоминания о нем как особенную драгоценность. Сакральные эмоции сделались достоянием каждой из них на всю жизнь.
Духовная связь отца Сергия и Юлии, родившись еще на юге России, крепла. Она перерабатывала и воплощала на покрытой левкасом доске его видения, его озарения. Она была способна найти форму и подобрать цвет устному изъявлению. Он знал, что она в его
речи узрит, почувствует. Об их нерушимой духовно-творческой связи писал Н.А. Струве: «Отец Сергий вдохновлял сестру Иоанну, но в свою очередь вдохновлялся от созданных ею образов». Именно здесь, в Праге, начался их совместный труд. Возможно, Пршеров дал ему новый заряд. Возможно, с этого момента ей был ясен ее путь. Он вел к нему, за ним.
Сотворчество
Факт сотворчества религиозного философа и иконо-писицы известен и неоспорим. Оба они признавали его великую важность. В «Пражском дневнике» отца Сергия мы находим свидетельства о важнейших моментах открытия в Юлии, озаренной Божественной силой, дара познать и изобразить ее. Он писал: «Кончила Юля иконы. В душе у меня поет голубизна риз Богородичных, я принес ее в душе своей от этой иконы. Служил молебен благодарения за это чудо, которым явились для меня обе иконы... Господи, благослови ее, спаси и помилуй, дай мне разум и силу вести ее... Все чудесно, чудесно, чудесно в жизни, и эта голубизна, чрез посланницу Софии являемая. Спасов лик — высокое художественное достижение, первое движение в икон<е> — девичья робкая гениальность, движимая веро<й> и любовью, и Пречистая с Предвечным Младенцем. Это — событие для нее, но это событие в мире. Это первое реальное движение в мире к свету Преображения, к Белому Царству, к внутреннему перерождению искусства в богослужение и богомыслие. Я стою у этого совершающегося чуда и изумляюсь, видя, как райские здесь расцветают цветы».
Учитель видел в Юлии талант и благодатную почву для его раскрытия. Что ее составляло? Какие черты характера пересеклись в одном человеке, чтобы дать возможность дару Божьему развернуться? Несмотря на то, что отрывки из писем, адресованных П.Б. Струве, не могут нам представить даже наполовину ее чувствительную, впечатлительную натуру, обратимся к ее словам:
«Как-то раз давно вы мне написали про такие минуты в жизни, в которые приоткрываются двери в другой мир, "минуты вечные", как вы их назвали. И что "их делать нельзя, они могут снисходить". Есть такое состояние духа, когда каждая минута жизни, как бы ни мала она была по своему содержанию со стороны жизни, смотрится в вечность. Но это состояние духа, постольку же обязано благодати свыше, постольку же достигается, куется — и иногда тем, что со стороны может показаться пустой размеренностью. А внутри это иногда навыкание — знаете как сказано "всякий слышавший от Отца и навык придет ко мне"».
Эти строки свидетельствуют о ее постоянной, напряженной духовной работе, о ее сосредоточенности и самоотдаче. Без этого она бы не могла стать иконопи-сицей. 25 декабря 1923 г. Юлия Рейтлингер писала: «Душа узкая и никак не может вместить всю жизнь. Я всегда слышу задания в тысячу раз больше чем исполнения, слишком превышающие, и потому иногда отступаю перед исполнением. Так бывает часто и в отношениях с людьми — вообще со всеми. И во всем. Иногда хочется уже только души людей видеть и только с душой иметь дело. Но душа срастается со всем содержанием жизни. Литература, политика, искусство <...> окутывают.
<...> Сейчас на праздник пробую вернуться к иконам, чтобы на них использовать результаты работы этого полугодия. Вера вовсе не свойство человека — а вечно новое откровение. Не правда ли?»
Отрывки из писем раскрывают нам ее как человека, всматривающегося и вслушивающегося в окружающий мир, трудолюбивого, ответственного, живущего в гармонии с собой и остальными. Именно данные качества — восприимчивость, скромность, дисциплина, богатое воображение, самоотверженная глубокая вера — создали ту почву, на которой так быстро всходили семена, брошенные отцом Сергием.
Духовное общение как с Юлей, так и с Катей Рейтлингер, их восхищение и преклонение перед отцом
Сергием, порывистое, горячее желание во всем помочь вызвало определенное непонимание в его семье. 5 сентября 1923 года он отмечал: «<...> смущение изошло от Нели и Муночки по поводу моих отношений к Р<ейтлингер> или, вернее, их ко мне. Это не ревность, но все-таки нечто в этом роде. На меня это произвело тяжелое впечатление, тем более, что при внешней неправоте, они обе правы по существу. Хотя я неповинен в том, что у них такое исключит<ельное> отношение ко мне, и хотя оно и меня самого тревожит, но, в сущности, я им услаждаюсь, и в этом мой грех. Мне надо быть начеку, но в то же время их нельзя ничем обижать, чище Юли я и не знаю, и это грех. И это вчера остро ощутилось и мною, и Нелей, и это вызвало смущение. Но ныне, слава Богу, это разрешилось само собою».
Сотворчество и, непосредственно, сам творческий процесс строились на философии отца Сергия. Несколькими годами позже он писал: «Сегодня ночью, томясь в бессоннице, я вдруг был осенен вдохновением восторга перед иконой, которую в суете дня не успел пережить. Икона эта есть одно из твоих иконных для меня откровений и вдохновений <...> О. Василий у меня что-то спросил про эту икону, мне показалось, естественно недоумевающее, да таково и будет общее к ней отношение (если только не хуже). У м. Ф. (мать Феодосия Соломянц. — Ю.Я.) это было яснослышание этого стиха канона, а у тебя — ясновидение, запечатлевшее твое видение, и нынче ночью мое созерцание. <...> тебе же дано было — худо ли, хорошо — это даже не важно, п. ч. всякий образ здесь несовершенен, —узреть и явить это видение». Данное письмо открывает нам суть творческого подхода к иконописанию как отца Сергия, так и Юлии. «Узреть и явить» — смысл создания иконы. Форма вторична. Она условна, в любом случае несовершенна, она должна нести содержание — глубину и правдивость переживания, она должна светиться переживанием. То же кредо характерно и для вообще всего богословского творчества отца Сергия.
Увидеть и донести до остальных. А уж примут, не примут — не главное. Иконы, плоды труда Юлии и философии отца Сергия, вызывали совершенно разные суждения. Их свободная форма, не сдерживаемая каноном, многими отвергалась уже изначально. Профессиональная критика тогда, в Праге, еще не могла защитить автора. Юлия делала свои первые попытки, квалифицированные отзывы искусствоведов и художников появились позднее, уже в Париже. А до этого времени ее опорой и поддержкой был отец Сергий. В его дневниковых записях мы можем почувствовать всю глубину защиты, которую он оказывал своей ученице.
В апреле 1924 г. он писал: «Моя радость — икона — у меня в комнате, и лазурь богородичная поет у меня в душе, застилает вокруг и омывает сердце... Но уже начинается предчувствие трепки, к<ото>рая не может не последовать, если иконы эти есть действительно то движение по пути творчества, каковым я его ощущаю. Вчера Неля заявила, что она не может молиться на этот лик Богоматери (хоть в нем-то нет ничего особенного), и, я думаю, с разных сторон будут слышны такие суждения. Мне тяжело, что я ничем не могу возражать со стороны формы, п<отому> ч<то> в ней ничего не смыслю, а, стало быть, не могу оказать и той поддержки художнице, к<ото>рую они мне столь незаслуженно дали и дают. Благодарение Господу!» следует сказать, что забота учителя и его поддержка в этих тонких вопросах для Юлии Рейтлингер имели принципиальное значение. Благодаря ему она в своих творческих поисках пришла к иконе и начала создавать образы. Беззащитность и одиночество художницы в начале этого тернистого пути, за которым учитель видел большое будущее, могла сломить ее.
Слова Н. Бердяева, сказанные в адрес отца Сергия, можно отнести и к Юлии Рейтлингер: «В своем богословском и религиозно-философском творчестве Вы слишком часто встречали подозрительное, невнимательное, враждебное отношение. И мне представляется особенно ценным, что это Вас не останавливало
и не колебало. Для христианства западного Вы представляли творческое движение мысли в русском богословии. Вы были обращены не только к христианству прошлого, но и к христианству будущего». Отрадно, что в конце XX — начале XXI века вновь открывают для себя как одухотворенную мысль отца Сергия, так и воплощение на стенах, полотнах, досках видения сестры Иоанны.
Рецензии критиков в защиту молодой иконописи-цы в 1933 году можно отнести и к пражскому периоду. Уже тогда, в 1923 и в 1924 годах, все, отмеченное ими позднее в ее работах, видел отец Сергий. «Глядя на большие плоскости, смело обобщенные линии, дневные не притушенные краски, вспоминаешь Матисса, но одновременно чувствуешь и глубокую, отнюдь не насильственную, а вполне органическую связь с духом и стилем древней нашей иконописи, связь, ничего не имеющую общего с мертвенным внешним подражанием, связь, объясняемую не натурой стилизатора, а родством вдохновения, дара и молитвенного чувства», — писал известный историк культуры, писатель, профессор Свято-Сергиевского богословского института Владимир Васильевич Вейдле. Сергей Шаршун, живописец, график, литератор, отмечал: «Она творчески действенна, любит свое искусство не ради политики и не схимнически (не как способ уйти от жизни и подчиниться уставу), а — видит, живет внутри окружающей ее, созидающей жизни, и знает, любит и стремится претворить, ввести в круг своих живописных интересов теперешнюю, самую новую живопись».
В.В. Вейдле, рассуждая об иконе и пытаясь найти ей место в искусстве, создал систему уровней в нем. Он писал: «Крайне упрощая действительное положение вещей и принимая в расчет только категории, охватывающие различные виды изображений, можно свести эту лестницу всего к 4 ступеням. На нижней поместятся всевозможные «ведуты», «проспекты», документальные гравюры и рисунки былых времен, исполненные «на глаз», а значит, и причастные внутреннему миру че-
ловека, хоть и с преобладанием предметного над образным и творческим. На следующей, очень широкой ступени, расположатся произведения рисунка, графики и, конечно, скульптуры, живописи, определенно относимые нами к искусству, где все, что изображено, было сперва художником воображено, где все данные чувственного опыта прошли через его духовный опыт: образы видимого, но вместе с тем и невидимого в видимом. На еще более высокой ступени найдут место те редкие произведения искусства, в которых все вещественное и видимое насквозь, пронизано и просвечено невидимым, так что открывается в них нечто, чему иначе как на языке религии имени дать нельзя. На высшей же ступени, и уже не на пороге, а внутри религиозной жизни, воссияет нам то воплощенное в образе лицезрение горнего, духом постигаемого мира, что называем мы иконою».
Именно к этой, последней, элитарной группе духовного искусства и относится творчество Юлии Рейт-лингер. Длительный его расцвет пришелся на парижский период, за ним последовал перерыв и новое озарение. Каково же значение тех дней и лет, прожитых Юлией в Праге, для будущих ее взлетов и падений? Важнейшее время в ее жизни до сегодняшнего дня недооценено, а точнее, даже не обозначено на карте творческой судьбы иконописицы. Отчасти этот факт связан с тем, что монография о жизни и искусстве Юлии Рейтлингер еще не написана. Все изданные публикации носят характер воспоминаний, возникших не в тех далеких 20-х годах, а позднее, спустя много лет. Мемуары для нас являют важные документы, но документы, в первую очередь, эпохи своего создания — 50-х, 60-х, 70-х лет. А годы, как известно, стирают в памяти подробности, человеческая фантазия способна менять окраску прошедшего под воздействием тех или иных причин.
Итак, Юлия Николаевна Рейтлингер приехала в Прагу с желанием получить образование. Тогда ей было только 22 года. Кроме учебы, ее интересовала живо-
пись и иконопись. Посещая лекции и рисуя в свободное время, она душой искала родную, близкую среду, дающую импульсы ее творческой натуре. Поиск был целенаправленным, Юлия не бросалась из стороны в сторону. Огромный интерес к истории искусства, выставки, общение с художниками. Но за этой внешней деятельностью стояло ее религиозное сознание. Именно оно держало фантазию Юлии в узде и не давало ей улететь и проявить себя, например, в искусстве абстрактном. Она не могла позволить сама себе влиться в круг модернистской богемы, ее натура была слишком цельной для этого. Духовная связь с отцом Сергием расставила в жизни Юлии все на свои места. Она вобрала в себя эмоции его умной души. Вожделенная цель — творческая икона — засияла перед нею. Это было, наконец, то, к чему она подсознательно уже долго шла. Не университет, не диплом, не лекция, несмотря на все уважение к ним, не прокуренные ресторанчики, где собиралась богема и подолгу обсуждались проблемы искусства, а вера, послушание в сочетании со свободным полетом фантазии и кисти. Праге художница обязана своим будущим — «священной специальностью». Здесь она впервые написала икону, здесь она выучилась технической стороне ремесла, нашла собственный иконографический язык. Она покидала столицу маленькой гостеприимной Чехословакии будучи иконописицей, ей предстояли еще годы учебы, но, тем не менее, в 1924 году Юлия Рейтлингер уже твердо стояла в начале своего пути.

Юлия ЯНЧАРКОВА (Прага)

Мысли об иконе

«Именно в этой точке карты земной...»

Наши работы