Мысли об иконе. Свидетели Неопалимой Купины: Семья Глаголевых К.Б.Сигов

«Сними обувь твою...»
Приступить даже к краткому слову об удивительном свидетельстве семьи Глаголевых невозможно без припоминания первого правила, первого условия для подобного шага: «сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исх. 3: 5).
В наши дни оксфордский патролог, епископ Каллист (Уэр) напоминает об актуальности этого распоряжения, услышанного Моисеем на пути к пылающему кусту. Обувь, поскольку она сделана из кожи убитых животных, — вещь безжизненная, инертная, грубая; по мысли свт. Григория Нисского, она символизирует тяжесть, утомление и смертность, овладевшие природой человека в результате грехопадения. Поэтому слова «сними обувь твою» — по мысли вл. Каллиста, — могут означать: «стряхни с себя мертвящий груз повседневности и обыденности; освободись от мертвенности пошлого и механически заученного; пробудись, открой глаза, очисти пути восприятия, смотри и виждь».
Стряхнуть мертвящую рутину безразличия нам вдвойне трудно после промывания мозгов на протяжении XX столетия. Падение, усугубленное всей технологической мощью человечества, как-будто отбросило нас за черту восприимчивости, отгородило от вещей, достойных удивления. Разве может куст терновника гореть — и не прогорать? Армия пропагандистов «химически доказывала» нам недопустимость в природе таких отклонений («нигде» и «никогда»). О невозможности чего-либо пылающего и неопалимого в подлунном мире сообщали спутники и рапортовали космонавты. Общее огрубение человеческих пяти чувств усугублял жесткий скафандр мировоззренческой цензуры. Избавление от этого идеологического панциря дается нелегко. Но оно дает нам шанс снять нашу привычную «обувь» — мертвую кожу безразличия. Проснуться, как от оклика по имени, открыть глаза и ясно ощутить: «место, на котором ты стоишь, есть земля святая».
Киевскую землю, край первых страстотерпцев Киевской Руси — святых Бориса и Глеба, не удалось окончательно лишить тысячелетней исторической памяти. Глубоким свидетельством о неизгладимом — о том, что никакому насилию оказалось не под силу «стереть с лица земли» — стал путь отца и сына Глаголевых, новомученика о. Александра (1937) и праведника о. Алексея (1972).
Не более чем первым, осторожным подступом к этой «земле святой» станет все сказанное далее.
Семя и плод
Александр Александрович Глаголев родился в 1872 году в Тульской губернии в семье священника. По окончании Тульской Духовной Семинарии поступил в 1894 году в Киевскую Духовную Академию. Здесь, в 1898 году получил степень кандидата богословия и право на соискание степени магистра богословия без новых устных испытаний. О своем Учителе, замечательном про-фессоре-библеисте КДА А. А. Олесницком, авторе фундаментальных трудов «Святая Земля» и «Ветхозаветный храм в Иерусалиме», его благодарный и достойный ученик сказал: «Как академический преподаватель, А. А. Олесницкий отличался замечательным даром передавать свои богатые познания своим слушателям и изумительным терпением в этом деле. Как человек, он владел истинным благородством духа, честностию в высшем смысле слова, смирением, доброжелательством ко всем, простотою в обращении».
В 1900 году А. А. Глаголев защитил в КДА магистерскую диссертацию «Ветхозаветное Библейское учение об Ангелах» — выдающийся труд, привлекший внимание к талантливому библеисту. А. А. Глаголев становится членом Комисси по научному изданию славянской Библии, принимает участие в издании Православной Богословской Энциклопедии. По приглашению проф. А. П. Лопухина для 12-томной «Толковой Библии» А. А. Глаголев пишет обширные комментарии на 3 и 4 Книги Царств, Книги Товита, Притчей, Песни Песней, пророков Наума, Аввакума, Софонии, Аггея и на Соборные Послания.
Между строк глаголевского послужного списка и библиографии прочитывается лейтмотив его ученых занятий: «...в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь!» (Пс. 1:2).
Размышление о библейском законе: в таком размышлении вослед за первым псалмом Псалтири Глаголев видел преодоление ложной альтернативы — либо «слепое повиновение» закону, либо ослепленный порыв к беззаконию. Революция стремилась стереть со скрижалей человечества все «ветхие» законы. На смену прежним формам права марксисты звали железные «законы истории». Радикалы и консерваторы в это смутное время оставляют забытый путь к воле — воле открыть неведомый простор для ума и сердца «в законе Господнем», законе любви. Но именно этот закон и путь Глаголев называет царским, обличая многообразные «искажения царственного закона любви».
Закон гостеприимства, согласно Глаголеву, выявляет разнообразие конкретных форм библейской премудрости. Деятельное, заботливое гостеприимство Марфы, и сосредоточенное внимание Марии к слову Гостя олицетворяют два типа единого служения. Тенденция противопоставлять их друг другу грозит поляризацией внешнего и внутреннего, практики и теории, духа и буквы, слова и дела. Глаголев утверждает, что они по сути, «как семя и плод», сопряжены: «Внутреннее и внешнее служение наше Богу должны так тесно и неразрывно соединяться одно с другим, как связаны причина и действие, как семя и плод. Так, в евангельском учении, уясняемом св. Церковью, находит разрешение возникавший порою в христианском обществе вопрос о сравнительном преимуществе созерцательного подвижничества во Христе пред деятельным или наоборот».
Трудности в осмыслении опыта подвижников и праведников XX столетия связаны не только с фактической ограниченностью наших знаний, с исчезновением множества документов, источников и свидетельств. Архивные утраты, обретения и преобразование данных в историческое повествование по сути связаны с иной трудностью. В путях свидетелей «закона любви» неизбежно ускользает от нашего взгляда нечто необъяснимое словом и остающееся «странным». Глаголев указал на эту трудность, приведя слова св. Иоанна Златоуста: «Знаю, что многим сказанное (о любви) покажется странным; причиною — то, что я говорю о предмете, который ныне обитает на небе. Как если бы я говорил о каком-нибудь растении, которое родится в Индии и о котором никто опытно не знает, то я не мог бы вполне обьяснить его словом, хотя бы весьма много говорил о нем; так и теперь, сколько бы я ни говорил, я говорил бы напрасно, потому что некоторые не поймут сказанного. Ибо на небе, как я сказал, насаждено это растение. Но если мы захотим, то оно может быть насаждено и в нас. Посему нам и заповедано говорить к Отцу Небесному: да будет воля Твоя, яко на небеси и па земли» (Мф. 6:10).
Укорененным в земле «небесным растением» стал для человечества охваченный пламенем терновник, который Моисей встретил на склонах Синая. Неустранимая «странность» неопалимого куста бросает свет и на скрижали закона любви, вверенного Моисею. Закон, исполненный любовью, и куст, расцветающий огнем: оба события несут в себе парадоксальность библейской вести. Эта парадоксальность нарушает привычные для нас схемы мышления «эпохи информации». Ни информацией, ни концептом закон любви не является. Сознанию тут как бы не за что ухватится: ветви закона охвачены огнем.
Свидетели огненной любви своим образом жизни предъявляют предельные требования, перед которыми немощны наши слова и наши школы. Но Глаголев предостерегает нас от поспешных выводов из этого противоречия. Те, о ком он говорил (и чьи ряды он пополнил) открыли особую школу: «как существо Церкви образует союз истины любви и благодати, так и душу братской школы составляют эти животворные стихии». После семидесятилетней разрухи такой образ школы многим покажется утопией. Но Глаголев подчеркивает историческую и эсхатологическую связь школы с церковью: «Эта исконная связь братской школы с Церковью сообщила братскому союзу любви и истины высшее освящение и благодатную силу, делая и школу причастною той непереборимости, неодоленности противными силами, какая обетована и дарована Господом Иисусом Христом Его Церкви».
«Пламень был стерпим»
Накануне Первой мировой войны о. А. Глаголев публикует знаменательную работу «Купина неопалимая. Очерк библейско-экзегетический и церковно-археологический». В ней раскрыто многомерное видение той Встречи, которая предварила вверение человечеству десяти заповедей и Закона: событие «первого Богоявления Моисею, при котором не только состоялось призвание его к пророчеству, но и было открыто ему
великое и священное имя— Иегова (Исх. 3:10-14)». Глаголев цитирует Мидраш: «Почему Бог показал Моисею такое видение? Потому что Моисей именно думал и говорил в сердце своем: «Вероятно, египтяне истребят евреев»; потому-то Бог показал ему горящий, но не-опаляемый куст».
Ссылаясь на старинное толкование, современный библеист указывает на двоякое значение огня в этом «великом видении»: с одной стороны, уничтожающее его действие, символизирующее грозный гнев Иеговы (ср. Втор. 4, 24); с другой — очищающее и преобразующее действие огня испытаний и страданий (ср. Быт. 15:17; Откр. 3:18), которые Бог посылает отдельным людям, целым сообществам, всему человечеству, призываемым к высшей деятельности.
Гонимый библейский «остаток» человечества, как писал о. Александр, «народ, сжигаемый в «печи железной» (Втор. 4:20) египетского рабства, казался близким к окончательной гибели, огонь мучений охватил его со всех сторон, но совершенно уничтожить евреев он все же не мог». Древние христианские толкователи раскрывают двойной смысл события. Блаженный Феодорит к уже упоминавшимся двум преобразовательно соотнесенным парам (куст/огонь, Израиль/Египет) присоединяет третью: «Провозглашается Божия сила и Божие человеколюбие, потому что неугасимый огонь не истреблял сухого куста. Но, думаю, изображалось сим и другое, а именно, что Израиль, против которого злоумышляют египтяне, не будет истреблен, но победит врагов, а также и то, что Единородный, вочеловечившись и вселившись в девическую утробу, сохранит девство неприкосновенным».
Свящ. А. Глаголев особое внимание уделяет тому направлению истолкования, которое развивал св. Кирилл Александрийский. Каков прообразовательный смысл чуда, когда «пламень был стерпим»? На этот вопрос св. Кирилл отвечает: «Огню Священное Писание уподобляет Божественное естество по той причине, что оно всесильно и легко может все побороть; древам же и траве полевой уподобляет человека, из земли происшедшего... Но как огонь нестерпим для терния, так и Божество для человечества. Впрочем, во Христе оно стало стерпимо: яко в Том живет всяко исполнение Божества телесне, как и премудрый Павел засвидетельствовал (Кол. 2: 9)... Итак, огонь щадил терние, и пламень был стерпим для малого и весьма слабого древа; потому что доступно стало человечеству Божество» (87-88).
Купина неопалимая в живом христианском предании является не только высоким предметом для созерцания, а и образцом исполнения, делания, служения. «Мудрость христианина, — подчеркивает о. А. Глаголев, — выражается первее всего в исполнении воли и заповедей Божиих; она есть воплощение и осуществление учения Христова в жизни Его последователей, соответствие христианского поведения христианскому исповеданию» (68). Всей своей жизнью киевский пастырь свидетельствовал о решающем значении слов Спасителя, завершающих Нагорную беседу: «Итак всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне» (Мф. 7:24).
«Служение оправдания»
Оправдание без вины осужденного человека (например, по фамилии Дрейфус или Бейлис) как исторически значимое, мировое событие — таков новый горизонт человечности, «просвет» на пороге XX века...
В открытие этого горизонта священник Александр Глаголев внес свою лепту: профессор-гебраист Киевской Духовной Академии стал свидетелем защиты Менделя Бейлиса. Избавление от клеветы ни в чем не повинного согражданина, киевского еврея, обрело правовую силу прецедента, обозначило предел беззаконию.
Подсудимый (как это случается и сегодня) пассивно-бездеятельно претерпевал то, что на протокольно-тюремном языке именуется «делом». Снятие ложных подозрений и облыжных обвинений, оправдание человека: в такой отчетливой правовой форме приобрело широкую огласку, но, по сути, только приоткрыло свою суть то большое историческое дело, с которым связано глаголевское имя.
Прямой, «физический» смысл этой инициативы (еще не отчеканенный в правовых формулах) выразил отец Александр Глаголев, когда встал на пути погромщиков, шедших крушить подольские лавки. Тогда с ним вышли против бесчеловечности прихожане храма Николая Доброго, верные своему настоятелю и другу. Но насколько одинок был его путь в последующие глухие годы, вплоть до допросов и гибели в 1937 году?
Настоятель разрушенного храма Николая Доброго не принимал навязываемого ему статуса одиночки, изгоя, «отщепенца» — не следует и нам сводить его дело к «исключению из правила».
Первая мировая война годами фронтовой бойни, миллионами «оптовых смертей» (О. Мандельштам), казалось, изгнала лицо и личность с исторической сцены, заслонила приоткрывшийся горизонт новой человечности. Большевизм и гражданская война навязали тот взгляд на вещи (классы, группы, прослойки), который три четверти века не позволял ни различить размах глаголевского дела, ни вдуматься в его подлинный смысл.
Свидетели правды
Ленинско-сталинские репрессии истребили и бросили в лагеря сотни лучших пастырей Киева, в том числе духовника киевских священников прот. Михаила Едлин-ского (17.10.1937) и ближайшего его друга, последнего ректора КДА прот. Александра Глаголева (25.11.1937). Но их близкие, друзья, ученики не сгинули в одночасье, их семьи не исчезли в 1937 году.
Свидетелем правды, ключевым свидетелем глаголевского дела спасения людей стал Алексей Александрович Глаголев (02. 06. 1902 - 23. 01. 1972). Он принадлежит к поколению последних выпускников КДА.
Алексей Глаголев принимал активное участие в жизни общины новомученика отца Анатолия Жураковского. Четыре года спустя после гибели отца Александра Глаголева в Лукьяновской тюрьме, его сын, Алексей Глаголев, принимает крест служения священника.
С первого дня (точнее, ночи) трагедии Бабьего Яра в Киеве спасительньш ковчегом для многих еврейских семей стал дом Глаголевых на Подоле и Варваринская церковь.
«Изгнание, тяжелые работы, даже концлагерь — вспоминал отец Алексей вскоре после войны, — все это не казалось таким страшным, как насильственная смерть, ибо «dum spiro, spero» (пока дышу, надеюсь). Пока человек дышит, в нем теплится надежда на избавление от этой неволи, на спасение и своей жизни, и жизни своих детей и близких. Идти же на расстрел самим, да еще своими руками нести или вести туда же собственных детей и видеть перед смертью, как их оторвут от матери и будут убивать на твоих глазах, — эта мысль была настолько ужасна, что каждый гнал ее поскорее прочь...». Не поддается пересказу путь Глаголевых (через рвы одичания и страха, шаг за шагом) ради избавления от ада неведомых им прежде сограждан.
Праведниками мира провозглашены в Иерусалиме отец Алексей, матушка Татьяна Павловна, их дети Магдалина Алексеевна и Николай Алексеевич Глаголевы. Свидетельство из первых рук участницы тех событий, дочери отца Алексея и Татьяны Павловны Глаголевых, — воспоминания Магдалины Алексеевны сообщают нам сегодня точный фактический материал, и вместе с ним важнейший элемент данных о деле их семьи: живой дух, который одушевляет его.
Дух подлинного свидетельства освобождает от протокольно-тюремного новояза само понятие «дело» (этот акцент чекистов вошел в частотный словарь диссидентов, а в последнее десятилетие его консервируют архивисты). Здравый смысл и просто здоровое
ощущение неискалеченной речи сопротивляются механическому повторению слов, которые Магдалина Алексеевна Глаголева не только берет в кавычки, но и переносит в совершенно иной нравственно-исторический контекст. «До закрытия Киевской Духовной Академиии в 1924 г. А. А. Глаголев был там профессором кафедры библейской археологии и древнееврейского языка. Кроме того, он знал 18 классических и европейских языков. И всей своей жизнью он опровергал излюбленные обвинения антирелигиозников в адрес духовенства: невежество, тунеядство, одурманивание народа в корыстных целях и т. д. Машина НКВД поставила задачу уничтожить этого священника и создала «дело» о якобы его «активном участии в антисоветской фашистской организации церковников»...».
Отстранение этого набора убийственных «букв» (конденсат атмосферы патологической подозрительности той эпохи) возвращает возможность увидеть лицо человека, ясно запечатлевшееся в памяти его внучки и крестной дочери. Она заботливо отстраняет и другую крайность: неуместное восхваление глаголевского подвига по меркам той логики, для которой «без всяких элементов тщеславия» непредставимо величие исторического дела. Но в том-то и тайна его правды: «Для него характерны смирение и простота. Не та sancta simplicitas, о которой говорят в отношении ребенка или простака, много недопонимающего. А простота от мудрости. Мудрость и предельное незлобие — любовь к людям».
«Предельное незлобие» как новое определение правды — Божьей и человеческой — было явлено в том столетии, когда, казалось, озлобление и злопамятность были возбуждены до предела. От нас эти события требуют того редкостного качества, имя которому стереть не удалось: непамятозлобие. Его смысл выходит далеко за рамки психологии. Перемена ума («мета-нойа») предполагаемая непамятозлобием, — глубже персональной незлопамятности. По сути, речь идет об изменении основных навыков отношения к миру, к Богу, к людям, к былому и к настоящему.
¦ «Никто» ? «Ни один человек» ?
Злобу дня нас приучают оценивать согласно социологическим опросам «электората». С понятием «масса» играют в пасс ставящие себя вне её или над ней. В приговорах нашему злосчастному прошлому не только журналисты, но и ученые без особых оговорок употребляют слова «все» или «никто». Такие «тотальные» рефлексы (называть ли их суждениями?) в спорах о тоталитарном наследстве, увы, зачастую, даже не ставятся сознанием под вопрос. Проходят годы и десятилетия, но так трудно вырваться из круга огульных приговоров, размашистых обобщений, безоговорочных вердиктов. Всеведение на службе обличительства стало такой расхожей монетой, что как бы не с руки проверять — а не фальшива ли она?
Взвешенность каждого слова и беспристрастная точность суждений в глаголевских воспоминаниях представляет собой некую максиму. В свете её многие привычные элементы словаря придется пересмотреть. Разве возможно, прочитав такое, не отказаться от речевых жестов, узурпирующих Божественное всеведение: «они все как один», «все до одного», «никто», «ни один человек» и т. п.? Бросая камень подобных суждений, я не могу не участвовать в сговоре замалчивания (вольно или невольно, но отныне с сознанием дела) поступков и жизни этих свидетелей.
Ответственность и свобода в настоящем, как ни странно, зависят от глубины нашего удивления при встрече с такими поистине дивными людьми: нить живого предания — из уст в уста — так и не удалось разорвать? Тоталитарные машины, с востока и запада калечившие Киев, — так и не перерубили принявшийся здесь тысячелетний корень лозы Иерусалимской?
Око начальства проглядело (а наши схемы «тоталитарного человека» продолжают вычеркивать) такую странную личность, которая умудрилась не вступать ни в октябрята, ни в пионеры, ни в комсомольцы, ни, разумеется, в партию, и при этом после войны потрудиться треть века врачом, коллегой доктора Живаго. Типизировать или обобщать здесь, опять-таки, не следует. Невыдуманная подлинность духовной жизни человека «постпастернаковского» поколения сегодня предлагает больше вопросов, чем ответов. И первый вопрос не в биографических перипетиях автора открытых перед нами свидетельств, а в грубости наших социо-исторических методов для их истолкования. Градация грубости, милостью небес, не безгранична.
«Свет из терновника»
Как быть с данными, бросающими вызов нашим теориям? Ум не находит для них места в наших схемах; но ощущению уже явлена мощь реальности неистребимой, одолевшей адовы круги уничтожения и в теории, и на практике. Суть дела не упрятали ни в подвалах, ни под сукном: «Мой отец объяснял, что великомученики среди других христианских мучеников, называются так потому, что их не только много мучили, но, умирая в коллизеях, на площадях, они воздействовали своим примером на других и те, в свою очередь, принимали мученическую смерть. У наших мучеников не было свидетелей. Они были лицом к лицу со своими мучителями. Поэтому о них нужно говорить не ради них, а ради живых, подвигая их на добро».
Тоталитарная идея изнасиловать историю «без свидетелей» была отброшена категорической неустрашимостью свидетельских показаний тех, кто «был там», видел и дает видеть происходившее другим. «Видите» — ключевой жест и рефрен в пронзительных строках 40-х годов о Бабьем Яре у Ольги Анстей, духовной дочери о. Алексея Глаголева: «...Видите этих старух в платках, // Старцев, как Авраам величавых, // И вифлеемских младенцев курчавых, // У матерей на руках? // Я не найду для этого слов. // Видите - вот на дороге посуда, // Продранный талес, обрывки Талмуда, // Клочья размытых дождем паспортов...».
О том, сколь трудно (но и неизбывно!) это свидетельское служение по самой природе вещей, дело говорит яснее слова и заодно с ним.
Глаголевская купина помогает нам яснее различать основные исторические черты нашей смутной, тонущей в анонимной «тени» эпохи. Выделим три направления, требующих дальнейшего подробного изучения и осмысления.
— Преступные режимы были названы своим именем в свете свидетельств об Освенциме и ГУЛАГе.
— Свет свидетельств не только табуировал практику тоталитаризма, но и опроверг ключевое положение его идеологии: все позволено «без свидетелей», без Другого.
— Светом свидетельств пока высвечена только верхушка айсберга тотальных идеологий последних столетий; но с ними подспудно связана масса наших привычных схем, понятий, навыков мышления, — они по инерции исключают свидетельское измерение мысли о трагическом рубеже эпох.
Опираясь на библейское повествование о первосвидетеле правды — Аврааме — в XIX веке Киркегор бросил вызов всеохватно-энциклопедическому теоретизированию гегелевского типа. В истолковании дела «рыцаря веры» родилась экзистенциальная философия, переменившая горизонт мысли XX столетия. После искушения миражами глобальных идеологий, мысль XXI столетия остро нуждается в возобновлении контакта с несговорчиво-конкретной реальностью20. В ближайших исторических событиях мы призваны расслышать не заглушаемый ничем разговор Иерусалима и Афин, Синая и Фавора. Опорой в таком деле может сегодня послужить библейская мощь глаголевских деяний.
Жизнь семьи Глаголевых — ближайшее историческое ручательство о «свете из терновника», обращенном к каждому и сегодня: «Тогда это произошло с Моисеем, а теперь происходит с каждым, кто, как и он, освободился от земной оболочки и воззрел на свет из терновника...»

Мысли об иконе

Свидетели Неопалимой Купины: Семья Глаголевых

Наши работы